Форум » Заклепкометрия » "лгали, лгут и будут лгать..." Очерки российских идеологий ХХ-XXI вв. » Ответить

"лгали, лгут и будут лгать..." Очерки российских идеологий ХХ-XXI вв.

ВЛАДИМИР-III: Взялся, наконец, за этот труд, который я замышлял еще в нулевые годы - критический обзор идеологий, их истории от зарождения в качестве ментальных структур индустриальной эпохи и до вырождения к концу ХХ века (плюс оценка современного состояния). Первая часть должна иметь продолжение: во второй части (которая займет 60-70%) речь пойдет о российских идеологиях от декабристов до нашего времени. Информации собрано вполне достаточно, а также обнаружил, что не смотря на смену симпатий и антипатий зав последние 10-12 лет, я вряд ли в 2005 году писал бы иными словами и определениями (а это значит, что базовые представления автора не изменились)))). Для начала общий обзор идеологических течений: ИДЕОЛОГИИ. 1. Либерализм. 1.1. Классический республиканизм (Макьявелли). 1.2. Вигизм (1680-е). 1.3. Классический либерализм (Монтескье) (1710-е). 1.4. Республиканский патриотизм (1790-е). 1.5. Республиканский федерализм (1790-е). 1.6. Национал-либерализм (Германия) (1800-е). 1.6.1. Декабризм (1810-е). 1.7. Джорджизм (1870-е): уравнительное налогообложение. 1.8. Социальный либерализм (1880-е). 1.9. Консервативный либерализм. 1.10. Национал-прогрессизм (около рубежа XIX-XX вв). 1.11. Исламский либерализм (Ата-Тюрк) (1920-е) (?) (младотурки: 1860-е; джадиды: 1900-е). 1.12. Неолиберализм (1930-е): активная государственная политика. 1.13. Либертарианство (1940-е). 1.14. Неоклассический либерализм (левый либертарианизм) (1960-е). 2. Консерватизм 2.1. Торизм (1680-е). 2.2. Либеральный консерватизм (Берк) (1790-е). 2.3. Классический традиционализм (1800-е). 2.4. Монархический абсолютизм (легитимизм; самодержавный монархизм) (1800-е). 2.5. Клерикализм (Де Местр) (1800-е). 2.5.1. Ультрамонтанизм (1800-е). 2.6. Конституционный монархизм (1810-е). 2.7. Джексонианство (1820-е). 2.8. Теодемократизм (1840-е). 2.9. Солидаризм (1850-е). 2.10. Интегрализм (1880-е). 2.11. Дистрибутивизм (около рубежа XIX-XX вв). 2.12. Национал-консерватизм (около рубежа XIX-XX вв). 2.13. Популяризм (христианская демократия) (начало ХХ века). 2.14. Социальный консерватизм (начало ХХ века). 2.15. Младоконсерватизм (1910-е). 2.16. Фундаментализм (1910-е). 2.17. Интегральный традиционализм (Генон, Эвола) (1920-е). 2.18. Голлизм (1940-е). 2.19. Неоконсерватизм (1970-е). 2.20. Палеоконсерватизм (1980-е). 2.21. Коммунитаризм (1990-е). 2.22. Христианский реконструкционизм (1990-е). 2.23. Теоконсерватизм (2000-е). 3. Социализм 3.1. Мютюэлизм (Прудон) (1820-е). 3.2. Сенсимонизм (1820-е). 3.3. Фурьеризм (1820-е). 3.4. Анархо-социализм (1830-е). 3.5. Классический марксизм (1840-е). 3.6. Христианский анархизм (1840-е). 3.7. Христианский социализм (1840-е). 3.8. Левое народничество (1860-е). 3.9. Социал-реформизм (1880-е). 3.10. Фабианский социализм (1880-е). 3.11. Социалистический сионизм (1890-е). 3.12. Желтый социализм (1900-е). 3.13. Лейборизм (1900-е). 3.14. Большевизм (1910-е). 3.15. Исламский социализм (1910-е). 3.16. Буддийский социализм (1920-е). 3.17. Национал-коммунизм (1920-е). 3.18. Неосоциализм (1930-е). 3.19. Сталинизм (1930-е). 3.20. Троцкизм (1930-е). 3.21. Арабский социализм (1940-е). 3.22. Демократический социализм (1940-е). 3.23. Титоизм (1940-е). 3.24. Африканский социализм (1950-е). 3.25. Классический коммунизм (1950-е). 3.26. Коммуно-патриотизм (чучхэ? 1950-е; Зюганов: 1990-е). 3.27. Маоизм (1950-е). 3.28. Еврокоммунизм (1960-е). 3.29. Фиделизм (1960-е). 3.30. Экосоциализм (1960-е). 3.31. Ведический социализм (1970-е). 3.32. Китайский социализм (1980-е). 3.33. Боливарианизм (Уго Чавес) (1990-е). 4.Фашизм. 4.1. Национал-синдикализм (1910-е). 4.2. Классический фашизм (1920-е). 4.3. Клерикальный фашизм (1920-е). 4.4. Монархо-фашизм (1920-е). 4.5. Национал-социализм (1920-е). 4.6. Революционный национал-социализм (1930-е). 4.7. Фалангизм (1930-е). 4.8. Неофашизм (1950-е). 5.Национализм. 5.1. Общий патриотизм. 5.2. Государственный патриотизм. 5.3. Этнический национализм. 5.4. Религиозный национализм. 5.5. Правое народничество (почвеничество). 6.Особые идеологии «анти… 6.1. Антимонархизм (1820-е) 6.2. Антибольшевизм (антикоммунизм) (1910-е). 6.3. Антифашизм (1920-е). 6.4. Антилиберализм (1990-е). Не правда ли, пестрый спектр?)))) Каждое из этих течений будет охарактеризовано (30% книги), а затем посмотрим как это реализовывалось с "российской спецификой".

Ответов - 287, стр: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 All

thrary: ВЛАДИМИР-III пишет: Наверное, «кандидатским минимумом» для вступления в ряды националистических идеологов следует считать крайнюю меланхолию, а также стремление отойти от рационального представления об окружающей реальности к эмоциональному. націоналізм зводиться до наявності митних тарифів на кордоні і відсутністю їх у середині країни.

ВЛАДИМИР-III: Дополнение к АНТИКОММУНИЗМУ 6.2 Помимо пристрастных политиканских претензий к коммунизму есть системные претензии. Самой главной из них является обвинение коммунистической идеологии в создании сектантского этоса. Подобно простым людям – религиозным сектантам XVI-XIX веков, которые не доверяли «вумным прохфессорам» и считали себя по факту прочтения библии знатоками всех наук – от астрономии до психологии, а равно были надежно изолированы от «нечестивых книг», мобилизованные под знамена коммунизма народные массы оказались (в СССР и иных закрытых тоталитарных обществах) отрезанными от заметного сегмента мировой культуры и, прежде всего, от гуманитарных наук. Ход мысли любого коммунистического идеолога (особенно, среднего и нижнего звена) понятен: если марксизм – единственно верное мировоззрение, к тому же базирующееся на научном фундаменте (в этом – колоссальное преимущество любой неадекватной коммунистической идеологии, даже северокорейской, над самой «либеральной» религиозной доктриной; советские люди, в отличие от современного руководства Роскосмоса, не считали православное освящение ракет главным условием их успешного старта), зачем нужны иные гуманитарные науки, которые рискуют выйти за пределы марксистского мировоззрения? Кроме чисто методологического ущерба от такой позиции, марксизм все время страдал от несоответствия созданной в XIX веке его социологии и политэкономии реалиям следующих столетий. Подсознательно марксисты ощущают эту проблему и пытаются ее неофициально решить под маркой «развития марксизма» (Энгельс, Лабриола, Каутский, Ленин), в результате чего «большая секта» первоначального марксизма распадается на множество мелких. В итоге гуманитарные науки, особенно история, социология и политэкономия всегда были под подозрением и параллельно – под неусыпным контролем в странах победившего социализма (оппозиционерам, в лучшем случае, могли предоставить маргинальные тематические ниши: А.Ф.Лосев ушел в Античность, Л.Н.Гумилев – в геоэкологию, а художники-нереалисты – в иллюстрирование детских сказок). Десятилетия такого неусыпного идеологического контроля порядком дискредитировали гуманитарные науки в постсоветских обществах, а любая попытка заменить обанкротившуюся коммунистическую идеологию другой, столь же верной и всесильной, неизбежно ведет к аналогичному идеологическому контролю, еще более смешному и нелепому. Автор помнит, как в начале нулевых годов XXI века он, столкнувшись с сообществом технарей и военных историков, обнаружил, что те из них, кто считал себя верующим, могли часами спорить о деталях какой-нибудь технической или физической проблемы, добиваясь вполне научного подхода, но в упор не видели антисциентизма религиозного мировоззрения и при этом свысока смотрели на любую гуманитарную науку – да, почти как те простые люди в протестантских сектах. Разумеется, самое обскурантистское современное общество чует, что без технических и естественных наук оно обречено, но в гуманитарной сфере (как и предупреждал Оруэлл) можно извращаться до бесконечности. Это ставит вопрос о существовании гуманитарных наук вообще, но ответом на него в случае коммунизма является именно его историческая неудача. Та же неудача простигнет и иные попытки идеологического руководства науками.

ВЛАДИМИР-III: thrary пишет: націоналізм зводиться до наявності митних тарифів на кордоні і відсутністю їх у середині країни. А не теряет ли общество от унификации больше, чем получает?


ВЛАДИМИР-III: Дополнение к ПРАВОМУ НАРОДНИЧЕСТВУ (ПОЧВЕНИЧЕСТВУ) 5.6 Культ крестьянина, как это не странно для консервативного взгляда, цветет на страницах сочинений философов французского просвещения. Руссо и физиократы превозносят крестьянина как единственного создателя материальных ценностей в экономике, а соответственно – крестьянский образ жизни, этику, эстетику, противопоставляя их «растленному городу». В XIX веке на этой почве во Франции взойдет первоначально почти исключительно водевильный культ солдата-землепашца Шовена, эгалитаристический, патриотический, милитаристический, антиградархический, пошло-примитивный и даже враждебный социальному развитию, поскольку идеалом Шовена было «оставаться в своем звании», а, следовательно, востребованный самыми крайними консерваторами. Не стоит удивляться тому, что Руссо оказывается «приватизирован» теми политическими течениями, которые, проживи он еще 100 лет, ужаснули бы его – это лишний раз доказывает весьма опосредованные отношения философских систем Нового времени и идеологий индустриальной эры. Конечно, когда физиократы и патриоты-республиканцы превозносят крестьянство, они базируются на социально-демографической реальности Франции XVIII-XIX веков: даже в 1851 году доля городского населения в общем населении страны не превышала 26%, а сравнялось оно по численности с сельским только в 1920-х годах. Не смотря на уверенный экономический рост во Франции XVIII века, центр тяжести экономики все еще располагался на селе, не говоря уже о других европейских странах – Италии, Австрии, России, Швеции, а индустриальный переворот во Франции еще только начинался, и его плоды были заметны лишь в передовой Великобритании. Означает ли это, что многие устоявшиеся доктрины родом из XIX века должны быть пересмотрены, поскольку не отражают произошедших с тех пор изменений? Страх любого доиндустриального города перед огромной крестьянской массой заставляет образованную элиту (всех этих Де Местров, Гизо и Мишле, которые отнюдь не были сами крестьянами) приручать эту стихию и ставит перед послереволюционной Францией задачу создания удобной для горожанина «идеологии для крестьян». Крестьянская охранительная идеология должна направить копящуюся энергию, грозящую новыми революционными взрывами, вовне – сделать революционера патриотом. Но по мере отступления аграрного сегмента общества на задний план экономики и политической жизни все подобные идеологии неизбежно маргинализируются и начинают работать на социальный эскапизм. Остановить процесс деаграризации невозможно – для этого пришлось бы уничтожить не только современную экономику, но и все общественные отношения, которые после самого сильнейшего экономического упадка достаточно быстро восстановят уже достигнутый уровень развития

ВЛАДИМИР-III: Дополнение к ФУНДАМЕНТАЛИЗМУ 2.16 Особый вопрос – соотношение фундаментализма и модернизма. Автор не придерживается т.з., согласно которой модернизм и постмодернизм – это обязательно стадиальные явления ментальной жизни человеческой цивилизации за последние 150 лет – т.е. вслед за эпохой модернизма (примерно 1870-1930-е) следует постмодернизм, который разве что ленивый не честит последними словами. На мой взгляд, те феномены, которые в современном мире маркируют постмодернизм, встречаются на протяжении всей человеческой истории, а модернизм стремится (не только в искусстве) к преодолению эклектизма за счет обновления всего этоса, будучи неизбежно авангардным явлением, и в этом смысле действительно является антагонистом постмодерна. Фундаментализм, в чем можно согласиться с рядом авторов, явление парадоксальным образом модернистское. Фундаментализм четко осознает, что сохранение архаики – его вожделенная цель – в современном мире, в отношении которого фундаменталист испытывает панический страх, возможно лишь модернистскими методами. Поэтому победивший фундаментализм неизбежно меняет т.н. «традиционное общество» в ничуть не меньшей степени, чем самая радикальная революционно-прогрессивная идеология (это хорошо продемонстрировал пример Афганистана под властью талибов). Контроль над обществом усиливается, в ход идут самые передовые социальные технологии, религиозное образование должно стать всеобщим и обязательным, и даже женщина из хранительницы домашнего очага становится общественной борцихой за идеалы фундаменталистской утопии (в иранской армии фундаменталистами созданы женские боевые части). Конкурируя с антиклерикализмом, фундаментализм искренне и откровенно присваивает себе все достижения цивилизации, а особенно то, что, с т.з. аудитории, к которой он обращается, одержимо успехом. Жителей современной России не удивить утверждениями о том, что Сталин, Гагарин и Гарри Поттер были православными (было бы интересно проанализировать на этот предмет систему информации американских фундаменталистов – утверждают ли они, что Марк Твен, Ричард Докинз и Джордж Вашингтон были фундаменталистами?) Сама архаика, таким образом, превращается в передовой социальный эксперимент, чьим главным признаком должна быть искренность. Таков модернистский фундаментализм времен Эрнста Хэмингуэя и Андре Бретона. В противоположность ему постмодернистский фундаментализм состоит из проклятий в адрес «электронного концлагеря», рассылаемых по интернету. Аналогично патриот-постмодернист будет долго вам доказывать, что купленный им «Форд» изобретен в России, если вообще задумается на эту тему.

ВЛАДИМИР-III: Писал дополнения под аккомпанимент ГИМНА НАРОДОВ Дж.Верди - https://yandex.ru/video/preview?filmId=5223107311200273294&text=%D0%B2%D0%B5%D1%80%D0%B4%D0%B8%20%D0%B3%D0%B8%D0%BC%D0%BD%20%D0%BD%D0%B0%D1%86%D0%B8%D0%B9&path=wizard&parent-reqid=1594124815031458-195723446520081475600311-prestable-app-host-sas-web-yp-131&redircnt=1594125484.1 Дирижер Артуро Тосканини - Нью-Йорк, декабрь 1943 года.. Фрагмент фильма 1944 года. Есть вариант, где между французским и американским гимнами (13-я минута) вставлен советский (!) ИНТЕРНАЦИОНАЛ - http://www.intoclassics.net/news/2014-10-26-9436. Я первый раз слушал просто музыкальный файл и подумал, что это альтхистори - ведь Верди писал это в XIX веке (1862 год). Неужели в России уже была Советская власть и такой непатриотический гимн?))) Там же: Гимн наций Кантата для тенора, хора и симфонического оркестра Исполняет симфонический оркестр NBC, дирижёр Артуро Тосканини Вестминстерский хор под руководством Джона Финли Уильямсона Жан Пирс - тенор Звуковая дорожка из кинофильма декабря 1943 года. В конце вставлены "Интернационал" и Гимн США. :) Кто бы видео нашёл... :) Тосканини, исполняющий "Интернационал" на русском (последний месяц, когда он был Гимном СССР) - это редкость... :) Бонус в архиве - тот же "Интернационал" в исполнении Берлинского полкового оркестра «Wachregiment Berlin», дирижирует Гидо Грош, запись 1936 года (!), к Олимпиаде в Берлине, в которой СССР в итоге не участвовал. Видимо, единственная запись оного в Третьем Рейхе. Играют, как нацистский марш. :) MP3 256 кб/с, 29,2 MB. Новая ссылка: https://cloud.mail.ru/public/7651c1607bc1/hymn-of-the-nations.rar

ВЛАДИМИР-III: Играют, как нацистский марш. Да действительно все время сбиваются на марши штурмовиков.

ВЛАДИМИР-III: ВЛАДИМИР-III пишет: а в 1818 году офицеры наполеоновской армии основали аграрную колонию на территории мексиканского в то время Техаса, но она распалась через несколько лет. Между прочим, заменитая колония, основанная "отцами-пилигримами" в 1620 году в будущем штате Массачусетс, также поначалу строилась на общности труда и большей части имущества, что диктовалось суровыми условиями первых лет колонизации. Но в 1623 году власти колонии сочли возможным наделить колонистов частной собственностью (земельной и на урожай с земли), и это моментально повысило мотивацию в работе (руководитель колонии Ульям Брэдфорд подробно описывает данные обстоятельства и не упускает случая пнуть Платона, который заблуждался относительно благости общественной собственности сравнительно с частной).

ВЛАДИМИР-III: Дополнение к МОНАРХИЧЕСКОМУ АБСОЛЮТИЗМУ 2.4 Шатобриан еще в 1817 году в беседе с американским историком Дж.Тикнором предрек, что через 50 лет (т.е. в 1867 году) «в Европе не останется ни одного законного монарха; от России я не жду ничего, кроме военного деспотизма… мы присутствуем не только при гибели Европы, но и гибели всего мира». Естественно, исторического поражение «своего» строя люди воспринимали как конец света, и те же самые плачи слышим от убежденных коммунистов или патриотов, поборников бумажных паспортов противу электронного концлагеря и т.п. в наше время. Да, у Шатобриана получилась годная альтистория)) Видимо, там победили революции 1848-1849 годов, но это не привело к параличу Европы (как надеялись попаданцы, желающие переиграть Крымскую войну), а наоборот появилась очень левореспубликанская интервенционистская Европа, от которой Россия закрылась железным занавесом военного деспотизма. Университеты, как и мечтал Николай I, закрыли.

ВЛАДИМИР-III: Дополнение к КЛЕРИКАЛИЗМУ 2.5 Современному человеку это обстоятельство покажется удивительным, но в абсолютных монархиях (не только в России) XVII-XIX веков отсутствовали монархические партии и, соответственно, сформулированные монархические идеологии. Они были просто не нужны. Чиновники служили за жалование, офицеры и солдаты сохраняли верность присяге, официальная религия требовала лояльности от всех остальных в рамках обыденных верований. Восстания против существующей власти, фронды и прочие нестроения случались регулярно, но их подавляли и не считали сам факт восстаний чем-то апокалиптическим, не создавали вокруг них истерии, как происходит по факту борьбы с «экстремизмом» в современных стабильных режимах, которые не могут пережить своих архитекторов.

ВЛАДИМИР-III: Дополнение к ПОПУЛЯРИЗМУ (ХРИСТИАНСКОЙ ДЕМОКРАТИИ) 2.13 В последние годы на Украине в качестве политической силы, противостоящей коррумпированным властным кланам, развивается партия «Самопомощь», которая руководствуется христианско-демократической идеологией. Но это Европа, а в России положительно невозможно представить христианско-демократическую партию на православной основе. Во-первых, любой демократизм (либеральный, левый или консервативный) русским православием однозначно воспринимается как агрессивная антиправославная идеология, а во-вторых, скептицизм, свойственный христианской демократии в отношении любого рода вождей нации и спасителей Отечества, делает подобную партию враждебной общей ментальности политического режима современной России, наконец, в-третьих, социальная направленность подобной идеологии глубоко чужда православному этосу. Любой православный харизмат-нонконформист будет скорее бороться с чипированием, паспортизацией и царством антихриста, чем снизойдет до скучной социальной работы, на которой строится стратегия массовых христианско-демократических организаций. На протяжении трех десятилетий не зафиксировано ни одного случая осуждения со стороны РПЦ задержек зарплат и экономической политики правительства.

ВЛАДИМИР-III: Дополнение к ФУНДАМЕНТАЛИЗМУ 2.16 В неевропейских обществах политический фунаментализм становится своего рода компромиссом между стремлением сохранить традиционные социальные отношения и удовлетворить вызовы необходимости технического перевооружения. Традиционалисты уверены, что в прошлом есть некий эталон «совершенного общества», который универсален в X ли, XV или в XVIII веках, и нужно лишь «сохранить» его, хотя любое общество, кроме, разве что, дикарей в джунглях, XV века уже существенно отличалось от себя же в X веке, но эта мысль ранит душу традиционалиста, а поэтому не рассматривается. Что касается научно-технического прогресса, то он представляется традиционалистам эдакой «сивкой-буркой», которая творит чудеса по щелчку пальцев, и которую можно купить, украсть или завести в изолированной от основной части «чистого» общества шарашке, чтобы она выдавала уже готовые продукты. Понимания того, что процесс изобретательства и особенно внедрения изобретенного, общественного запроса на новое, не имеет ничего общего с фундаменталистскими утопиями, нет, как понимания того, что подобное общество в самом лучшем случае будет вечно догонять передовые страны. Современные российские православные фундаменталисты с претензией на научно-технический прогресс считают сталинскую модернизацию православно-фундаменталистической и на том стоят. Разумеется, каждый фундаментализм тяготеет к утвержениям об «избранности» своих обществ, и было бы интересно послушать спор двух «избранных», кто из них «избраннее». Одно можно сказать совершенно определенно: исторический сталинизм не был ни традиционным обществом, ни религиозно-избранным обществом, ни обществом, в котором маленькие «островки» шарашек существовали отдельно от «чистого» общества, да и далеко не все изобреталось в таких шарашках – без всеобщей, просвещенческой в своей основе (а, следовательно, как огонь – соломе, враждебной любому традиционализму), системы образования шарашки не смогли бы функционировать. Люди, думающие, что они с помощью традиционалистических рецептов добьются тех же результатов, что и СССР в 1930-1950 гг., проявляют чистой воды волюнтаризм.

ВЛАДИМИР-III: Приступил к выделению левого эгалистаризма из окрестностей республиканизма (левое республиканство) и предсоциалистических, но еще далеко несоциалистических учений. 3. Левый эгалитаризм 3.1. Радикализм (1750-е). 3.2. Якобинство (1790-е). 3.3. Бабувизм (1790-е). 3.4. Фурьеризм (1820-е). Фурьеризм тоже сюда перенес из социализма. Не социализм он. Nota bene: посмотреть практику карбонариев и луддитов.

ВЛАДИМИР-III: Еще дополнение к ФУНДАМЕНТАЛИЗМУ 2.16 Выстраивание общества по определенному стандарту (прогрессивному или архаическому – не суть важно) выявляет неожиданное обстоятельство: реальное, органическое общество не может уместиться в прокрустовы схемы представлений о нем кабинетных идеологов – оно сложнее и живет иначе, чем от него ожидают. Общество – не армия, ему не прикажешь. Поэтому никаких социальных стандартов, которые распространялись бы даже на 90% населения, никогда не существовало. А фундаментализм желает именно подогнать все общество под религиозную, в данном случае, основу, обязательную к исполнению всеми 100%. К примеру, уверенный в том, что все люди «в стародавние времена» имели крепкую семью, почитали старших и плодили по 16 детей (у фундаменталистов количество детей всегда должно быть четным), обнаруживает не только в XXI, но и в любом другом (хоть в XVII) столетии уйму бобылей, ходоков по чужим бабам, детей-сирот, брошенных жен, сельских проституток и т.д., хотя по всем кабинетно-фундаменталистическим расчетам, их не должно быть (Сергий Радонежский об этом ничего не писал).

ВЛАДИМИР-III: Ну вот - наконец приступил к ЛЕВОМУ ЭГАЛИТАРИЗМУ. 3. Левый эгалитаризм Современная общая классификация политических идеологий условно делит их на три главных направления: либеральное, консервативное и социалистическое. Этот тип классификаций определяется общей размытостью контуров идеологий в постидеологическую эпоху, тяготением основных политических сил к «центру». Но каждая эпоха выдвигала свою классификацию в соответствии с текущей политической конънктурой, учитывая те критерии, которые были важны и принципиальны для ее современников. Так советская марксистская политология делила партии на «буржуазные», «мелкобуржуазные» и «пролетарские» (соответственно выстраивался анализ любой революции, начиная с 1789 года). «Триадность» деления политического пространства присутствует и в иных идеологически ориентированных анализах – обычно, кроме себя, выделяют еще две позиции: одну полностью враждебную, другую – половинчатую, на которую всегда можно списать собственные неудачи. Однако, реальная картина идеологических процессов, разумеется, гораздо сложнее. Научный социализм, хотя и критиковал все формы «социализма утопического», желал обрести достаточное количество предвозвестников и предшественников в мировой истории вплоть до древних цивилизаций. Марксистские досоветские, а затем советские историки много сил и времени потратили на поиск в мировой истории малейших признаков классовой борьбы, благодаря чему разного рода революционеры и экстремисты были известны советскому школьнику гораздо больше, чем маловыразительные на страницах учебников истории образы охранителей и ретроградов. Но это было в советском периоде, а в постсоветской России предпочли убеждать себя в том, что все экстремисты мировой истории на самом деле были консерваторами, и логическим завершением такой переделки сознания будет объявление Ленина православным фундаменталистом. Конечно, в марксистской, и в общелевой концепции истории также было немало передергиваний, иногда классовую борьбу находили на пустом месте, и к тому же само понятие об античном или средневековом коммунизме (именно так!) трактовали очень неопределенно. Сама по себе борьба за справедливость отнюдь не всегда равнозначна борьбе за равенство. Приводимые на страницах советских учебников истории многочисленные примеры восстаний угнетенных в древней и средневековой эпохах требуют куда более тщательного анализа, чем схематическое присоединение Спартака, Томаса Мюнцера и Кондратия Булавина к единому руслу мировой социалистической революции. Иногда, как в советской теории, так и во внешнеполитической практике, речь шла просто о желательности дестабилизации идеологически враждебных режимов, а поэтому любой наш современник, который возьмется подружить советскую идеологию с постсоветской, рискует подвинуться умом, если, конечно, желание его искреннее. Эгалитаризм отнюдь не обязательно стал порождением христианства и ислама, которым приписывают первенство в уравнении людей с религиозной т.з., уже в античных полисах равенство, хотя касающееся всего лишь избранных, неварваров и нерабов, было осознанно и, что самое главное, реально влияло на политическую практику. Однако, религиозная санкция чувствуется в данной разновидности идеологий, поскольку они базируются на средневековых «плебейских» движениях, регулярно сотрясавших это, якобы стабильное и гармоничное, общество, и поскольку эти плебейские движения были религиозно санкционированы. Разумеется, менялись социально-экономические условия существования масс населения, и левый эгалитаризм несоциалистического типа формируется и действует в условиях доиндустриального и раннеиндустриального этапа развития с сильным влиянием бюрократического контроля над обществом. Трудно вообразить, особенно человеку, прошедшему советскую школу (во всех смыслах этого слова), левое, революционное, эгалитаристское, но при этом несоциалистическое движение. Отличие эгалитаризма от социализма вполне очевидно, если мы воспользуемся марксистским же методом определения классовости идеологии. Социализм, и марксизм в частности, базировались на интересах пролетариата – угнетенного класса индустриальной эпохи. Естественно, социализм не мог зародиться в аграрном обществе (хотя в форме аграрного социализма мог быть перенесен из индустриальных центров на аграрную периферию), и после индустриализации, уже в постиндустриальном мире оказался обречен по мере исчезнования своего главного действующего лица – пролетариата. Во второй половине ХХ века попытки Маркузе и иных фрейдомарксистов перенести накопленный ресурс социалистической идеологии на иные социальные группы оказались безуспешными, а в США вождь контркультурной Молодежной интернациональной партии Джерри Рубин не только остался верен базовым ценностям и предрассудкам американского общества (недоверие к властям и специалистам, изоляционизм, значимость отдельного человека), но и не вышел за пределы американского среднего класса. В XVIII – начале XIX века эгалитаризм выражал интересы крестьян, связанных с городом, ремесленников и прочих городских низов, противопоставляя их интересам городской патрицианской верхушки, а в ряде регионов мира (Латинская Америка, Азия, Африка) эгалитаристские представления сохранили актуальность и в ХХ веке. Таким образом, эгалитаризм вполне подпадает под марксисткий ярлык «мелкобуржуазности». В этом типе идеологий нет стремления к равенству в индустриально-социалистическом смысле, но при этом присутствует большая неприязнь к символическим феодально-пережиточным формам неравенства и неприязнь к стоящей на их страже государственно-бюрократической системе. Последнее обуславливает революционность левого эгалитаризма и его общую радикальность. Левый эгалитаризм отнюдь не сдал свои позиции марксизму и иным типам социалистических идеологий, но продолжал существовать в условиях индустриальной эпохи и оказал огромное влияние на самые разные политические течения – от солидаризма и анархизма до национализма и фашизма. Не смотря на известную эмоциональную связь со средневековыми низовыми еретическими движениями, все виды левого радикализма в той или иной мере враждебны клерикализму, особенно на государственном уровне. К числу приверженцев левого эгалитаризма следует отнести Жан-Жака Руссо, Робеспьера, Жака-Рене Эбера, Гракха Бабефа, Джузеппе Мадзини, Джузеппе Гарибальди, Марко Паннелу, Иоахима Лелевеля, Радищева, Белинского, Огарева, Чарльза Джеймса Фокса, Томаса Майн Рида, Лайоша Кошута.

ВЛАДИМИР-III: 3.1. Радикализм (1750-е). Хотя впервые термин «радикальный» употреблен членом британского парламента от партии вигов Чарльзом Джеймсом Фоксом, предложившим «радикальную реформу» избирательной системы, чтобы обеспечить всеобщее избирательное право для мужчин в 1797 году, как явление радикализм зарождается в Великобритании еще в 1750-х годах. В XVIII веке Великобритания вступает в длительный период прогресса, а узкополитические вопросы отходят на второй план, и в центре внимания английских мыслителей того периода – религиозные вопросы. Люди, утвержающие, что именно на религии базируется поступательный прогресс англосаксонского мира, выделившегося из охваченной войнами, революциями и реакциями Европы, просто не владеют информацией. Не смотря на заметную роль религии в жизни общества (уж точно в XVIII столетии в сравнении с XX, и в США в гораздо большей степени, чем в Великобритании), уникальное явление англиканской церкви, государственной и в то же время толерантной к диссентерам, создало атмосферу свободомыслия, сравнимую в предыдущие эпохи, разве что, с Нидерландами XVII века. Все фанатики с неудовлетворенным комплексом отца общины либо ушли в крайние секты, не играющие почти никакой общественной роли, либо эмигрировали за океан, а среднестатистический представитель англиканского духовенства становится образцом просвещенного, воспитанного, светского человека, ничего общего не имеющего ни с протопопом Аввакумом, ни с массачусетскими охотниками на ведьм. Огромное количество священников англиканской церкви становятся учеными, писателями, политическими и общественными деятелями. Можно было быть даже вольнодумцем и атеистом, при этом получая доход с церковной должности за выполнение соответствующих обязанностей. Атеистами, выдающими проформы ради себя за деистов, были Болингброк, Толанд, Бентам, Годвин, Дэвид Юм. Джордж Холиоак стал последним человеком, заключенным в тюрьму в Великобритании из-за атеистических убеждений в 1842 году, но он же, по всей видимости, был первым заключенным в тюрьму по такому обвинению – в течении полтора веков до того аналогичных процессов в Великобритании не было. В 1750-1760-х годах англиканский священник Роберт Уоллес публикует серию памфлетов эгалитаристского характера, подвергнув острой критике современное ему общество именно с позиций рационального отношения к религии. Современому гражданину России трудно, почти невозможно вообразить священника, который критикует власти и общественные установления, но это так. В это же время выходит трактат молодого Эдмунда Берка «Защита естественного общества», в котором автор критикует неравенство «искусственного» общества и противопроставляет ему «естественный» эгалитаризм. Таким образом, радикальный эгалитаризм получает санкцию со стороны теории естественного права и вырастает из самого последовательного направления либеральной мысли. Однако, последовательность эгалитаристского подхода сразу же оказывается под вопросом. Легко быть теоретическим эгалитаристом в Англии XVIII века – стране снизу доверху сословной и еще заметно архаической, но что будет, если эти принципы реализовать? Китай, пожалуй, первая страна, которая всерьез столкнулась с вызовом эгалитаризма сразу же после объединения борющихся царств императором Цинь Ши-Хуанди и ликвидации аристократии, и ответила на него конфуцианской системой воспитания и образования. Теоретически британским аналогом должен был стать стандарт джентльмена Джона Локка. Требования всеобщего избирательного права, а затем – чистая фантастика в те времена! – требования всеобщего избирательного права для женщин (Джон Стюарт Милль в 1869 году) накладывались на идущий полным ходом процесс индустриализации, который субъективно воспринимался многими образованными людьми в Великобритании как нечто противное природе человека – тому самому «естественному» эгалитаризму. Считается, что индустриальная эстетика достигает своего пика в Великобритании к 1851 году, а затем, как реакция на нее, распространяются литературно-публицистические утопии, призывающие вернуться к полусельскому эгалитаристскому (!) образу жизни (не является ли антиутопия элоев и морлоков в романе Уэллса пародией на вполне серьезные зарисовки Бульвер-Литтона, Беллами и Уильяма Морриса?) До сих пор англичане недолюбливают регулярную планировку улиц и нумерацию домов и предпочитают сами мастерить многие нужные в хозяйстве вещи. В 1817-1832 годах борьба за всеобщее избирательное право в Великобритании усиливается. Возникает несколько тайных обществ, создающих заговоры с целью свержения правительства. Происходят массовые походы на Лондон. В 1832-1884 годах избирательное право существенно расширяется, а с 1918 оно распространяется на женщин. Аналогичные процессы происходят и в других передовых странах. Показательно, что многие страны, поздно давшие право голоса женщинам, были одними из первых, давших всеобщее право на голосование мужчинам. В конце XX – начале XXI века вновь возникла критика всеобщего избирательного права. Причиной отрицательного отношения ко всеобщему избирательному праву является «демократический пессимизм», то есть представление о том, что избиратели из-за глупости, невежества или по причине индифферентности не способны выбрать лучших кандидатов. Радикальная фракция британской палаты общин, соединившись с вигами в палате лордов и антипротекционистской фракцией тори, создала Либеральную партию, которая находилась у власти с перерывами с 1859 по 1922 год. В других странах также возникали радикальные партии, по своим программам близкие к британским эгалитаристам – в Австро-Венгрии, Бельгии, Дании, Испании, Италии, Нидерландах, Норвегии, Португалии, Сербии, Швейцарии, во Франции, на Корфу. Радикальный эгалитаризм стал идеологической основой эмигрантского объединения «Молодая Европа» в 1834. Сильный элемент радикализма присутствовал в деятельности Ирландского революционного братства, основанного в 1858 году. В Латинской Америке радикальные и республиканские общества регулярно поднимали восстания против императорского правительства Бразилии, в Колумбии их единомышленники сыграли важнейшую роль в создании «республики ремесленников» 1849-1854 годов, в Боливии стали вдохновителями режимов «революционных каудильо» в 1848-1857 годах. Везде в Латинской Америке, где радикалам удавалось прийти к власти, отменяли рабство, ограничивали роль церкви и расширяли права трудящихся. В ХХ веке радикальные партии мельчают и терпят острую конкуренцию со стороны социалистических сил. Возможно, их ждет второе рождение в случае кризиса последних, поскольку эгалитаристские партии строились в большей степени вокруг приниципа интересов, а не вокруг идеологических принципов, в отличие от марксистских и иных левых партий.

ВЛАДИМИР-III: 3.1.1. Движение луддитов (1810-е). Движение луддитов – чисто английское явление – интересно в качестве практической реализации именно радикально-эгалитаристских идей. Само по себе это сознательное крушение машин более чем понятно и рационально, исходя из интересов тех, кто занимался крушением. Индустриальный переворот в Англии приводит к двум очень неприятным для широких масс последствиям: во-первых, рынок, перенасышенный рабочей силой, естественным образом снижает цены на труд и тем самым бьет по наемным работникам, которых в Великобритании насчитывалось уже несколько миллионов, а во-вторых, стремление производителей удешевить производство столь же естественным образом диктовало появление новых технических усовершенствований, которые способны заменить живых рабочих, и которые не требовали достаточно высокой квалификации мастера, что в еще большей степени удешевляло труд. Произошла любопытная метаморфоза, неведомая древности, когда технический прогресс ограничивался более высокой стоимостью агрегатов сравнительно с рабами на рынках (особенно после успешных войн) – теперь наоборот, как бы не бедствовал английский наемный рабочий, на него фабриканту приходилось тратить больше, чем на соответствующую ему по количеству производимой работы технику (завозить новых рабов из колоний в метрополию, особенно после запрета работорговли в 1814 году, не догадались). В отдельных случаях фабриканты даже использовали труд малолетних дебилов – там, где требовались лишь примитивные манипуляции, и такие работники стоили не дороже своего питания и одежды. Также, сама по себе безработица и неполная занятость были в тот период хроническим явлением, и стали осознанной практикой продуцирования избыточной рабочей силы для страхования от ее нехватки во времена бума. Само собой, ни о каких социальных гарантиях пауперизированным рабочим массам речи идти не могло. Сочетание сезонных колебаний ставок заработной платы и краткосрочных колебаний, возникающих из-за неурожаев и войн, приводило к периодическим локаутам. В ответ, помимо насильственных действий, которые дотошные историки находят еще в XVIII веке, квалифицированные ремесленники в сферах торговли тканями, строительства, кораблестроения, печати и других профессий организовали дружественные общества, чтобы застраховать себя от безработицы, болезней и вторжения на рынок иностранной рабочей силы, что являлось обычным делом в рамках гильдейского устройства британского общества. Таким образом, мы имеем дело с обычным низовым движением протеста, сходным со множеством подобных движений в Античности и Средних веках, и базирующимся на интересах его участников. Луддиты считали своим предводителем некоего Неда Лудда, также известного как «король Лудд» или «генерал Лудд», которому приписывалось уничтожение двух чулочных станков, производивших дешевые чулки и вытеснявших опытных вязальщиц, и чья подпись стоит на Манифесте рабочих того времени. Исторически не подтверждено, существовал ли реальный Нед Лудд. Движение, быстро распространившись по всей Великобритании в 1811 году, повлекло за собой разрушение шерстяных и хлопкообрабатывающих фабрик. Луддиты собирались по ночам на торфяниках, окружающих индустриализованные города, занимаясь, по большей части, строевой подготовкой и маневрами. Ходили слухи, что члены городских магистратов нанимали шпионов, в задачи которых входило создание сумятицы при атаках. Члены магистратов и торговцы продуктами (еще она ненавистная для наемых рабочих категория) часто становились жертвами нападений со стороны анонимного генерала Лудда и его сторонников. В ответ британское правительство стало принимать жесткие меры. Уничтожение машин (индустриальный саботаж) объявлено преступлением, наказуемым смертной казнью, и 17 человек были казнены в 1813 году. Множество луддитов сослали в Австралию. Сельскохозяйственный вариант движения луддитов известен во время широко распространившихся беспорядков 1830 года в Юго-Восточной Англии, когда произошло массовое разрушение молотилок рабочими-поденщиками. Отдельной темой в изучении истории луддитского движения является отношение луддитов к технике вообще. Ряд историков отрицает общую технофобию луддитов. Столь же проблематична связь луддитского движения с религиозными организациями сектантско-апокалиптического толка, которые продолжали существовать на обочине британского общества. Данное движение заслуживает внимания своим соотношением с идеями радикального эгалитаризма, высказываемым в этот период заметной частью британского политического класса.

ВЛАДИМИР-III: 3.2. Якобинство (1790-е). С одной стороны, якобинская идеология Великой французской революции относится к разновидностям радикального либерализма, и однозначно расценивалась последующими социалистическими идеологами как «буржуазная», при этом неоякобинцы столь же скептически смотрели на социалистов (Виктор Гюго восхищался самыми радикальными моментами 1793 года, но осудил Парижскую Коммуну 1871). С другой стороны, радикально-эгалитаристские тенденции в политике якобинского клуба далеко выходят за пределы чистой «буржуазности» и позволяют говорить о якобинстве вообще и об откалывавшихся от него более левых группировках, как о самой последовательной антибуржуазной силе в революции. Созданный на основе Бретонского клуба времен созыва Генеральных штатов и переживший немало расколов и переименований, якобинский клуб насчитывал (с дочерними региональными клубами) накануне падения Робеспьера до 500 тысяч сторонников – т.е. был самой массовой политической организацией в европейской истории вплоть до начала ХХ века. Справа от якобинцев в политическом спектре Франции располагались кордельеры и жирондисты, а фельяны выглядели уже почти как сторонники королевского деспотизма. Прийдя к власти в июне 1793 года, якобинцы проводят наиболее радикальные реформы: окончательный раздел помещичьих земель, отмена всех сеньоральных повинностей и феодальных прав без всякой компенсации, принятие новой Конституции, которая провозгласила права на социальную помощь, работу, образование и восстание, бескомпромиссная борьба с церковью и христианством вообще (хотя Дантон и Робеспьер отрицательно отнеслись к насаждению атеизма в массах). Характерно, что после прихода якобинцев к власти сама организация их клуба сращивается с государственными органами – т.е. впервые вопроизводится практика руководящей и направляющей партии, свойственная позднейшим однопартийно-тоталитарным государствам. Что касается конституции 1793 года, то один из наиболее ярких членов Якобинского клуба – Сен-Жюст выдвинул свой альтернативный конституционный проект, предусматривающий гораздо большее подчинение личности интересам общества, и тем самым предваряющий позднейшую идеологию коммунитаризма. Любой политик – заложник своих идейных принципов. Николай Второй не мог провести крестьянскую реформу с ликвидацией помещичьего землевладения, Косыгин был глубоко чужд конкурентной экономике, а французские якобинцы, прийдя к власти в результате восстания, признавали право народных масс на восстание, в том числе на свержения самих себя (впрочем, сама концепция демократии, предусматривающая переизбрание органов власти – хоть в Древних Афинах или Господине Великом Новгороде – однозначно десакрализирует власть и является невыносимой для сторонников освящения власти). В недрах якобинского клуба возникают и развиваются еще более радикальные течения. Марат был убит Шарлотой Корде накануне перехода в самую решительную оппозицию к Робеспьеру, и эту роль взял на себя Эбер. Эбертисты (хотя сам Эбер никогда не был формальным лидером фракции) – сложное крайне левое общественно-политическое движение времен революции, которое вело борьбу за т.н. «максимумы цен», в том числе с помощью террора, распространявшегося также на борьбу с религией (политика дехристианизации) и контрреволюцией. Эбер горячо отстаивал право всех неимущих на землю: «земля, как воздух и вода, принадлежит всем людям». Он доказывал несправедливость владения некоторыми людьми крупными поместьями, в то время как другие вынуждены наниматься к ним в батраки, чтобы выжить. Эбер не претендовал на то, чтобы все стали одинаково богатыми. Для него вполне справедливо, что более талантливый зарабатывает больше. А потому нахождение большей части земли в руках «бездельников» и «низких эгоистов» тем более несправедливо. Представления эбертистов о народовластии лучше всего выразил соратник Эбера – Варле. Он определенно высказывался за необходимость представительных учреждений и заявлял, что нельзя управлять страной без наличия центрального законодательного органа и правительства. Однако, при этом он решительно отстаивал право народа контролировать своих избранников и определять линию их поведения. Варле требовал смертной казни для депутатов, «предавших интересы их избирателей» и допускал возможность их отзыва при менее грубых нарушениях. Издание эбертистов – знаменитый «Папаша Дюшен» (персонаж парижского фольклора Папаша Дюшен – балагур-печник, с длинной трубкой во рту, который на остром, крепком, не всегда цензурном языке выражал «радость» или «гнев» по поводу происходящих событий – этот образ родился на ярмарочных представлениях и затем перекочевал в публицистику) не скрывал своей ненависти к богатым, а после бегства короля в Варенн (в июне 1791) заявил, что тот – «подлый дезертир», и он сам готов стать регентом: «Что же ты станешь делать, папаша Дюшен, став регентом? – Я начну с того, что прогоню всех притворных патриотов, проскользнувших, подобно змеям, в национальное собрание, в муниципалитет, в департамент. Я соберу вам новое Законодательное собрание, которое будет состоять не только из активных граждан, но изо всех честных людей, бедных или богатых, которые заслужат эту честь вследствие их патриотизма или их дарований… я буду покровительствовать искусствам, поддерживать торговлю, я добъюсь казни всех, кто занимается ажиотажем». Здесь откровенно звучит характерное для французского общественного сознания – еще со средневековых времен – шутливо-панибратское отношение к властям, в том числе к королевской (говорят, когда президент Франции Шарль де Голль не находил в утренних газетах карикатур на самого себя, он огорчался). Отчасти из идейных расхождений, отчасти по причине личной борьбы Робеспьер настоял в марте 1794 на аресте и казни эбертистов. Но какими бы радикальными не казались эбертисты, левее их стояли т.н. «бешеные». В числе реформ, предлагаемых «бешеными» - реквизиция хлеба у производителей и продажа его потребителям по твердым («максимальным») ценам. Петиция лидера движения Жака Ру провозглашает: «Свобода не что иное, как пустой призрак, когда один класс может безнаказанно морить голодом другой. Равенство – пустой призрак, когда богач благодаря монополиям пользуется правом жизни и смерти над себе подобными. Пустой призрак и республика, когда изо дня в день действует контрреволюция, устанавливая такие цены на продукты, платить которые три четверти граждан могут, только обливаясь слезами… В течение четырех лет одни только богатые пользуются выгодами революции… Лишь прекращением разбоя торговцев… лишь предоставлением санкюлотам продовольствия вы привлечете их на сторону революции и объедините их вокруг конституционных законов». Хотя якобинское правительство пошло навстречу некоторым требованиям «бешеных», их лидеры подверглись преследованиям и арестам. Внимание к исследованию «бешеных» привлек труд П.А.Кропоткина «Великая французская революция», в котором он называет их «народными коммунистами» и «предшественниками анархистов». Трудно с определенностью сказать, в какой степени радикально-эгалитаристские программы левого крыла якобинцев были заданы общей чрезвычайной ситуацией революционного процесса и состоянием войны с большей частью Европы, а в какой – были «свободным творчеством» своих авторов, помимо конъюнктуры. Надо заметить, что самые крайние требования в ходе той или иной революции всегда стоят на почве определенных настоений и интересов ее участников. Больше всего от Великой французской революции выиграли крестьяне, добившиеся раздела и относительно равномерной распродажи церковных и дворянских земель.

ВЛАДИМИР-III: Дополнение к НЕОМОНАРХИЗМУ 8.2. Разумеется, помимо царей, неомонархисты предъявили претензии на генеральных секретарей. Десять лет назад я знавал человека, который совершенно искренне считал советских людей православными монархистами, и столь же искренне не понимал, почему он неправ.

ВЛАДИМИР-III: 3.3. Бабувизм (1790-е). Если иные формы радикального эгалитаризма доиндустриальных веков удостаивались лишь роли предвозвестников социализма и коммунизма, то бабувизм – политическое учение Гракха Бабефа и движение, им возглавляемое – именуют прямым предшественником коммунизма и даже собственно коммунизмом. Здесь присутствует явная невнятица, поскольку основная информация о Бабефе и его идеях распространялась популяризатором – итальянским аристократом, примкнувшим к якобинцам, а затем – к бабувистам, борцом за сохранение Корсики в составе Франции Филиппо Буонаротти, который писал свои трактаты уже после 1828 года – совсем в другую эпоху. Если для консерваторов и значительной части либералов (не говоря уже о сторонниках королевского абсолютизма) Великая Французская революция была символом тирании, репрессий и дискредитации ею же самой провозглашенных принципов, то, как часто бывает в таких случаях, появилось новое поколение, для которого члены Конвента, голосовавшие за казнь Людовика XVI, были героями. Эти люди родились после 1800 года и знали о революции лишь по рассказам старшего поколения и общедоступным номерам «Le Moniteur universel». В их числе – писатель Виктор Гюго, математик Эварист Галуа, заговорщик Луи Огюст Бланки. В 1820-1840-х во Франции существовало множество неоякобинских клубов, сочетавших пропаганду исторического наследия революции с попытками совершить новую революцию. Аналогичные клубы и тайные организации возникают в других странах Европы (в России увлечение неоякобинством совпадает с эпохой декабристов, а одно из тайных обществ, действовавшее в Петрозаводске, прямо назвало себя «Французский парламент», намекая на Конвент 1793 года). Однако, было бы ошибочно считать всех или почти всех неоякобинцев тяготеющими к социалистическим идеям. Их борьба была направлена против реставрации «старого порядка», происходившей после 1815 года в значительной степени больше на уровне символов, чем реальных изменений, и, конечно, Французская революция символически противостояла реставрации. Общий республиканизм не исключал радикального эгалитаризма, но не в социалистическом ключе, а в формах предшествовавшего столетия. Гракх Бабеф, настоящее имя Франсуа Ноэль (1760-1797) – крайний якобинец, но до 1794 не примыкал ни к эбертистам, ни к «бешеным», с которыми попытался объединиться лишь после термидорианского переворота. Основным программным положением создаваемых Бабефом полулегальных клубов всегда была идея уравнительного пользования землей, и в этом отношении он оказывается, скорее, предшественником не коммунизма, а американского джорджизма – леволиберального течения, появившегося в 1870-х и популяризированного в Европе. Опыт якобинской диктатуры и деятельность по распределению продовольственных ресурсов Парижа привели Бабефа к мысли о практической возможности осуществления «общества совершенного равенства». Другим основным программным положением бабувистов стала идея неограниченной диктатуры. Понятие диктатуры пришло из Древнего Рима, где диктатор – должностное лицо (магистрат) в период Республики (V-I века до н.э.) с чрезвычайными полномочиями, назначавшееся консулами по решению Сената максимум на 6 месяцев при крайней опасности (внутренних неурядицах, военной угрозе), когда признавалось необходимым передать власть в руки одного лица (древнегреческое понятие «тиран» описывает куда более сложное явление). Сулла и Цезарь в I веке до н.э. уже неограничены по времени в своих диктаторских полномочиях. В эпоху Французской революции, боготворившей наследие и эстетику Древнего Рима, проблематика диктатуры возникает после того, как депутаты Учредительного Собрания, а затем депутаты Конвента, обнаружили, что достичь добровольного согласия между дюжиной партий, каждая из которых догматически уверена в своей правоте, не представляется возможным, а любым усилиям на пути преобразований мешает, к тому же, инерция пассивного сопротивления. Здесь у сторонников идеологий радикального эгалитаризма обнаруживается коренное противоречие описания окружающей реальности и предлагаемой программы ее преобразовавния. Если эгалитаризм выражает интересы большинства общества (а никто не отрицает, что т.н. «низшие» слои вплоть до ХХ века составляли подавляющее большинство населения), то какой смысл в диктатуре большинства, от имени которого выступают эгалитаристы, если меньшинство заведомо слабее и неизбежно будет вынуждено подчиниться большинству? Контраргумент эгалитаристов высвечивает ими осознаваемое, но открыто не признаваемое допущение, что люди (в конкретно-исторической реальности сложившегося общественного строя) неравны. Любой образованный, богатый, влиятельный человек оказывается «больше», чем масса простонародья. В конкретно-исторических условиях Франции это означало, что священник или дворянин способен повести за собой гораздо больше людей, чем велеречивый, но недалекий «Папаша Дюшен». Следовательно, не стоит ждать, пока каждый простолюдин разовьется до уровня принца, необходимо сломать устоявшийся общественно-политический строй с помощью концентрации власти в распоряжении чрезвычайного правительства с диктаторскими полномочиями, действующего «ради народа, но без народа». Поскольку диктатура почти неотделима от культа великой личности, ее возглавляющей, «демократический цезаризм» становится одной из самых модных управленческих идеологий в XIX-XX веках. Любой диктатор заявляет о своей заботе о простом народе, пусть даже в ущерб толстосумам и очкарикам. Характерно, что «вожди» социалистических режимов (Сталин, Мао, Уго Чавес) тянут социалистическую идеологию именно в сторону радикального эгалитаризма и заслуживают резкую критику социалистических «ортодоксов», которые напоминают, что вождизм не предуматривается в рамках социализма, а сами они не то чтобы не могут стать альтернативными «великими вождями», но принципиально не желают себе лично и социализму в целом такой участи.



полная версия страницы